Алла Тарасова : Неугасимая Звезда

< Алла Тарасова: из книги>

Напишите мне


Залесский В. А.К. Тарасова. Из серии "Мастера советского театра". - М.: ВТО, 1949. - 131 с.

Алла Тарасова в роли Тугиной

Роль Маши в «Трех сестрах» была сыграна. Хотелось чего-то нового, яркого, трудного. И вот намечается постановка «Последней жертвы» А. Н. Островского. Роль Тугиной поручают А. К. Тарасовой.

Это была четвертая встреча Тарасовой с Островским.

Свое отношение к образу А. К. Тарасова объясняла так:

«Я не собираюсь отступать от авторского замысла. Островский назвал «Последнюю жертву» комедией и написал ее в комедийных тонах. Это предопределяет многое в разрешении образа. Островский хотел показать не только женщину любящую, милую и симпатичную, чувствительную и нежную, но и практичную, деловую и расчетливую. Тугина уверена, что Дульчин женится на ней, и не отказывает ему в деньгах в надежде, что он вернет все данное взаймы. Она любит этого человека, но, давая ему деньги, соглашается взять от него векселя. Она — подлинная купчиха. Она во власти денег, не бросит их на ветер, она «жалостлива» до них. Тугина любит человека, обманывающего ее. О его намерении жениться на другой она узнает случайно, из свадебного приглашения и, даже убедившись в обмане, готова все простить, если он вернется. Тугина не умирает от горя, не кончает жизнь самоубийством. Она выходит замуж за богача-старика, за человека с большим положением в обществе. В этом она видит выход из создавшейся для нее трудной обстановки и поступает так, как поступила бы любая представительница ее общества.

Роль Тугиной исключительно трудна для актрисы. Для меня она особенно трудна, потому что я не знала купеческого быта, его нравов, атмосферы... Приходится до всего «доходить», изучать прошлое, окунаться в эпоху, которую изобразил автор. Вместе с режиссером Е. С. Телешевой я разбираю роль, ее сквозное действие, взаимоотношения остальных действующих лиц, смысл каждой сцены. Это большой и сложный процесс. После такого детального уточнения актеру многое становится ясным — он понимает сокровенное в авторском смысле. И тогда, собственно, начинается настоящее творчество».

«Последняя жертва» отделена от первых пьес Островского почти целым двадцатипятилетием. Что ж, может быть, за этот срок автор ушел от своих излюбленных тем, может быть, он изменил своим представлениям о жизни, отказался от прежних идеалов, может быть, он по-иному стал смотреть на все окружающее? Может быть, «темное царство», царство чистогана, купли-продажи, угнетения, о котором писал Н. А. Добролюбов, уже не казалось таким мрачным драматургу? Ведь жизнь не стояла на месте, она развивалась, в ней появлялись новые герои, новые тенденции и новые идеалы. Может быть, ко времени создания «Последней жертвы» «темное царство» просветлело?

Да, к концу жизни Островского в «темное царство» все чаще и чаще начали проникать лучи света. Но в той среде, которая изображена в «Последней жертве», ничего не изменилось. Правда, в этой комедии появляется европеизированный купец Прибыв ков, который, получив отказ на известное предложение молодой вдове, не ругается, не грозит, а самым деликатным образом замечает, что Росси — замечательный артист, зря только говорит непонятно.

Однако, как бы мы ни относились к Прибыткову, одно достоверно: модернизировались образы купцов-кутил и купеческих дочек, исчезали внешние черты самодурства, но значит ли это, что в затхлую, удушливую атмосферу царства Кабанихи и Дикого проникли истинное просвещение и образованность? Мы не станем судить о степени просвещенности Прибыткова. Несомненно одно — это человек от природы умный. Он знает всему цену, знает свои желания, знает, как достигать цели. Но при всем том перестает ли он быть хищником, приобретателем, стяжателем? Нет.

Значительность пьесы «Последняя жертва» в том и состоит, что великий драматург в новых внешних формах жизни увидел все то же «темное царство», где сила золота, сила невежества, сила угнетения по-прежнему властвует над людьми. Нелишне вспомнить, что первоначально эта пьеса была задумана как драма. Сюжетное ее построение рисовалось так: старик, влюбленный в молодую вдову, старается под видом покровительства разлучить ее с любимым человеком, в чем и успевает. Молодому человеку представляют девушку, выдавая ее за богатую невесту; он увлекается и изменяет вдове; та, не пере­неся измены, сходит с ума, а он, узнав обман, в припадке отчаяния лишает себя жизни.

Но первоначальный замысел драмы получил в комедии иное переосмысление. Тем не менее, содержанием пьесы, говоря словами поэта, остался «подвиг сердца женского».

Как бы ни относиться к образу Тугиной, но она по идее драматурга — центральное действующее лицо, она героиня, она совершает подвиг, она приносит «последнюю жертву» во имя любви. Именно она, и никто иной.

В этой пьесе с огромной жизненной убедительностью, с подлинной драматической силой показана трагедия женщины, воспитанной и выросшей в царстве чистогана, грубого материального расчета, то есть в «темном царстве».

Законы «темного царства» особенно тяготели над женщиной. Вообще женщина в те времена могла приобрести некоторую самостоятельность только в том случае, если она имела деньги. Но и при этом условии ее подстерегали тысячи опасностей — за ней охотились ради ее денег. И, пожалуй, лучшим «выходом» было купить себе жениха по склонности. Иначе все эти вихревы, баранчевские, бальзаминовы все растащат, все расхитят, промотают. В подобное положение попадает и Юлия Павловна Тугина, молодая, красивая вдова богатого купца. К ней является «соискатель», некий Дульчин — олицетворенная пошлость, подкрашенная сентиментальной изысканностью обращения, умением пускать пыль в глаза.

В этого ничтожного, маленького человечка влюбляется красивая женщина, которая имеет право любить и быть любимой.

Отречение Тугиной от своего идеала любви было тяжелым испытанием. И выход замуж за купца Прибыткова (независимо от того, как она впоследствии стала к нему относиться) связан не с велением сердца, а заказан властью чистогана.

У Добролюбова мы находим весьма тонкое замечание о том, что очарование любви бывает неполно и недостаточно, когда взаимность достигается какими-нибудь вымогательствами, обманом, покупается за деньги или вообще приобретается какими-нибудь внешними и посторонними средствами. Чувство любви может быть истинно хорошо только при внутренней гармонии любящих. Тугиной пока­залась ее любовь к Дульчину гармонией, но это было ошибкой, заблуждением, призраком. И вряд ли возникающие новые отношения ее с Прибытковым бу­дут в себе заключать «очарование любви».

Личная драма Тугиной приобретает характер общественной драмы — драмы женщины, отказывающейся от своего счастья, ибо на пути к этому счастью встают непреоборимые препятствия. Ведь и Дульчин, и Прибытков основывают свои расчеты на несчастье Тугиной. К Прибыткову Тугина приходит после крушения ее идеала — не по свободному выбору. Это — вынужденный компромисс. И от этого никуда не уйти, сколько бы у богатого купца ни искать человечности, душевной красоты, вечной правды.

Нет «вечной» правды в «Последней жертве». Есть правда конкретно-историческая, правда определенной эпохи, определенных общественных отношений. В свое время по поводу постановки «Последней жертвы» на сцене МХАТ выступили представители антипатриотической, эстетско-формалистской группы критиков — Ю. Юзовский и Г. Бояджиев. Ими была сделана попытка «пересмотреть» добролюбовскую концепцию «темного царства». Оба критики пытались идеализировать образ купца Прибыткова, выдвигая на первый план его благородство, чувство человеческого достоинства, желание поклоняться идеалу женской красоты.

По мнению Ю. Юзовского, МХАТ «прошел мимо Прибыткова-хищника» и полностью реабилитировал эту фигуру из «темного царства». Критик-космополит игнорировал тот несомненный факт, что определенными чертами своей психологии, морали и идеологии Прибытков сродни Беркутову в «Волках и овцах», Василькову в «Бешеных деньгах», Кнурову в «Бесприданнице». В своей статье «Награда за чуткость» [Газета «Литература и искусство» от 22/ VII 1944 г.] Ю. Юзовский заявляет: «Прибыткова можно истолковать и «положительно», и «отрицательно». У него есть своя классовая философия, которой Островский отдает должное. Юлия Павловна Тугина принадлежит к купеческому роду — покойный муж ее, друг Прибыткова, оставил ей наследство, которое и транжирит разорившийся дворянчик Дульчин. Не для того старик Тугин копил свой капитал, чтобы его пустил по ветру беспутный дворянский сынок. И Прибытков вступается за честь сословия. Деньги и красота Тугиной не для дульчиных, время их миновало. Прибытков выступает с общественной классовой миссией и требует награды. И когда под руку с Тугиной он шествовал в финале спектакля, купеческая Москва дружно аплодировала своему герою.

Но была и другая оценка Прибыткова. Мораль Прибыткова — прикрытие для подлой сделки. Шести­десятилетний купец покупает молодую женщину. Он давно облюбовал ее. Он рассматривает Тугину своими опытными глазами и решает: беру. Он не брезгует никакими средствами и, достигая цели, потирает руки: еще одно дело сделано. Старик Тугин купил Юлию, сейчас ее приобрел Прибытков — им нет дела до ее чувств. Их деньги — их чувства».

Так можно, по мнению Ю. Юзовского, «положительно» или «отрицательно» охарактеризовать купца Прибыткова. Но вот, оказывается, еще есть другой способ. Правда, критик, переходя к изложению этого способа, называет его «рискованным шагом». Прибытков может быть положительной фигурой и даже не в «купеческом варианте». Обращаясь к анализу актерской игры, критик полагает, что артиста взволновала в пьесе «истина», которую он хочет преподнести зрителю. Его интересует не только вчерашний день, но и сегодняшний, и завтрашний. Он хочет, чтобы классическое произведение не только отражало «соответствующую эпоху», он хочет «извлечь из нее правду более значительную, позволим себе сказать, вечную. Какая же это правда? Правда о женщине, об уважении к женщине, о вере в женщину». Мы видим, что рыцарство и благородство купца Прибыткова так пленяют критика, что он на все начинает смотреть с позиций Фрола Федулыча. Оценивая игру актрисы, он так и пишет: «Образ Тугиной пленяет нас не только благодаря Тарасовой. Мы смотрим на нее глазами Прибыткова и видим ее душевное богатство благодаря Прибыткову. Это богатство и есть тот капитал, который ценит Прибытков». Еще дальше идет Г. Бояджиев, сравнивая Прибыткова с Булычовым: «Трагичность судьбы Фрола Федулыча сказывается не в том, что старик добивается любви молодой женщины, а в человеческом одиночестве, в той булычовской теме, которую, может быть, «вопреки» Островскому, увидел артист, по­казавший в Фроле Федулыче человека, разуверившегося на закате дней в своих жизненных целях и увидевшего цену жизни. Но и получив руку Тугиной, Фрол Федулыч не преображается — его лицо не озаряется блаженным счастьем. Глубокая грусть не покидает сердца старика, потому что печальная история Тугиной послужила ему не утешением старости, а еще одним, и особенно болезненным, доказательством жестокой несправедливости, увиденной им в мире» [Г. Бояджиев, «Последняя жертва». «Театральный альманах», 1945 ] .

И в данном случае на лицо отрыв образов Остров­ского от конкретно-исторической почвы, ложная идеалистическая антиисторическая «концепция».

В этой пьесе Островского мы видим все то же «темное царство». Здесь все повиты одной веревоч­кой. И богатей Фрол Федулыч Прибытков, и моло­дая, красивая купеческая вдова Юлия Павловна Тугина, и страшная Глафира Фирсовна, и свихнувшийся на «европейский манер» племянник Прибыткова Лавр Мироныч, и беспутный дворянчик Дульчин, — законные обитатели этого царства. Тугина в нем выделяется только искренним чувством к Дульчину. Но когда обнаруживается, что она любила пустого, никчемного человека, холод проникает в ее сердце. Жизненный инстинкт Тугиной силен, и он властно ищет выхода. Тогда возникает спасительная мысль о расписках на деньги, выманенные у нее Дульчиным. Такова конкретная, реальная Юлия, созданная драматургом. Юлию Павловну окружает устойчивый купеческий быт, и она, понятно, не отщепенец в этой среде.

Знала ли Юлия Павловна любовь? Возможно, что и замуж пошла она не по любви, а по желанию ее родителей. Ведь так часто тогда бывало. Ну , вот она обрела свободу. Что ей делать? Замкнуться в стенах своего дома или вести светский, рассеянный образ жизни? Нет, только жить, найти естественный выход своему чувству, обрести в этом чувстве смысл и цель существования.

Как же раскрывается образ этой женщины в игре А. К. Тарасовой?

В вечерний час Юлия Павловна возвращается домой. Мы видим ее, красивую, спокойную, чуть грустную, после неожиданной встречи в церкви с покинутой молодой женщиной. Глаза Тарасовой лучше всего передают это настроение Тугиной.

Дома Юлию уже ожидает Глафира Фирсовна. Она пришла на разведку — все узнать и обо всем поведать Фролу Федулычу.

Тарасова начинает свой рассказ. Душевно и просто она говорит о встрече в церкви. В ее словах сквозит сочувствие к судьбе покинутой девушки. Это сочувствие не показное, а такое женственно-трепетное, сердечно-искреннее, словно все, что произошло с той неизвестной девушкой, лично касается Тугиной.

Уже в этих интонациях Тарасовой мы чувствуем, как глубоко Тугина любит Дульчина. И нет в этой любви ничего пошлого. Тарасова сразу же заставляет нас верить в силу и искренность чувств своей герои­ни. Она стесняется Глафиры Фирсовны, ибо ждет Дульчина. Она не хочет никому рассказывать об этой любви, потому что еще не обвенчана и такая любовь для окружающих греховна.

Счастлива ли в эти минуты Тугина—Тарасова? Да, счастлива. Но она уже понимает: кто любви не знает, тому легче живется на свете.

Тут-то и следует ход Глафиры Фирсовны: «Э, да что нам до чужих! Поговори о себе! Как твой-то сокол?» От неожиданности этого вопроса Тарасова вся как-то оседает. И удивленно вздрагивают веки: «Какой мой сокол?» Но трудно утаиться от бесцеремонной тетушки. И Тарасова, словно защищаясь, говорит: «Да как же, да откуда же вы?..» В этих интонациях искренняя беспомощность, детская наивность. И тут же Тарасова раскрывает глубокое чувство Юлии — да, люблю, люблю страстно, самозабвенно. Каков есть, такого и люблю.

Теперь уже никто и ничто не остановит Юлию Павловну.

Вслушайтесь в слова Тарасовой: «Веду жизнь скромную, следить за ним не могу. Где он бывает, что делает... Иной раз дня три, четыре не едет, чего не передумаешь; рада бог знает что отдать, только бы увидеть-то». Теперь до нас доходит печальный подтекст рассказа Тарасовой о встрече в церкви: «А каково сказать «прощай навек» живому человеку».

В дальнейшем эта тревога усиливается. Не потому, что возникают какие-то новые сомнения в Дульчине, а по той причине, что сложившиеся между ними отношения кажутся Тугиной нарушением общепринятого порядка. В самом деле, разве не совестно скрывать от людей то, чем полна душа, весь внутренний мир? Для Тарасовой несомненна чистота любовных устремлений Юлии Павловны. Но при этом она ни на минуту не забывает социальной природы своей героини. И, верная чувству реального, актриса не уводит Юлию Павловну от всего земного. Она знает, что Юлия живет рядом с Михевной, в кругу Глафир Фирсовен, Дергачевых, Прибытковых.

Когда Глафира Фирсовна рекомендует Юлии Павловне средства приворожить Дульчина, Тарасова недоуменно отвечает: «Что вы! Как можно?»

Но Глафира Фирсовна не унимается: «А лучше-то всего вот наш тебе совет: брось-ка ты его сама, пока он тебя не бросил». Это уже прямая атака. И Тарасова, словно спасаясь от чего-то страшного, вся внутренне возмущенная, страстно произносит: «Ах, как можно! Что вы! Всю жизнь-то проживши... Да я жива не останусь». При этих словах можно было бы всплеснуть руками, заволноваться, заходить по комнате. Но Тарасова—Тугина остается неподвижной и заслоняется от атаки Глафиры Фирсовны только глубокой убежденностью и искренностью своего чувства к Дульчину. И тут же следует совершенно трезвое и простое восклицание: «Да что им до меня! Я никого не трогаю, я совершеннолетняя».

В полной внутренней чистоте и цельности Юлии убеждает нас Тарасова, когда с достоинством прерывает расходившуюся тетку: «Я этого не понимаю, тетенька, и не желаю понимать». Вот это «не желаю» Тарасова произносит так, что даже Глафира Фирсовна смолкает.

Итак, мы введены во внутренний мир переживаний героини. Тарасова нам уже поведала, что за человек Юлия, как она любит. Актриса заинтересовала нас в судьбе Тугиной. Тугиной мы сочувствуем и, несомненно, ее уважаем, хотя знаем, кто она, как узок круг ее интересов. Теперь последуем за нашей героиней, послушаем ее разговор с Фролом Федулычем и Дульчиным. Прибытков — человек умный, осторожный, сдержанный, вежливый. Он богат и деньги имеет большие. Но он знает и цену деньгам. У него все рассчитано и все впрок.

Фрол Федулыч заинтересован в судьбе Тугиной. И она инстинктивно угадывает истинные мотивы визита Прибыткова. Всем своим любящим сердцем Тугина—Тарасова отстраняется от домогательства Прибыткова. В этой сцене Тарасова также подчеркивает цельность и сдержанность натуры Тугиной.

Вначале Юлия Павловна стесняется говорить о своей любви, но когда Прибытков очень уж настойчиво предлагает свои услуги, она с достоинством объявляет: «Я выхожу замуж». Это было сказано Тарасовой спокойно, уверенно, даже жестко. И этим тоном она раньше, чем это почувствовал Прибытков, заканчивает свой разговор с ним. И снова подчеркивается женское достоинство Юлии Павловны. Эта тема и здесь является для Тарасовой ведущей.

Приходит Дульчин. И сколько нежности, трепетности, теплоты, сочувствия в голосе Тугиной—Тарасовой! При этом никакого жеманства, наигранности, суетливости.

В ходе этого действия волнение Тугиной нарастает. Сочувствие сменяется участием, участие —беспокойством, тревогой, и когда Дульчин произносит: «Ведь меня арестуют», — мы видим, как Тугиной—Тарасовой овладевает неподдельный испуг. У Юлии сейчас нет денег, и она решается их искать, искать, во что бы то ни стало, даже самой дорогой ценой. И, может быть, впервые любовь требует от Тугиной подлинной жертвы, той настоящей жертвы, которая называется «последней».

Юлия признается Дульчину, что вот сейчас у нее был богатый человек, который предлагал все, что она пожелает. Дульчин, не дослушав Юлии, восклицает: вот и прекрасно! Но Юлия — Тарасова спокойно отвечает: «Я от него ничего никогда не приму». Далее она разъясняет возлюбленному, почему не примет: «Да ведь эти люди даром ничего не дают. Он действительно осыплет деньгами, только надо идти к нему на содержание». Тут следует у Дульчина сакраментальное: «...Да... вот что... Ну, конечно... а впрочем!..» Некоторые критические «пуритане» ожидали, что после таких слов Тугина, по крайней мере, даст своему любовнику пощечину. Но Тугина только восклицает: «Как, впрочем? Ты с ума сошел!»

Как же к этому относится Тарасова?

Алла Тарасова и Иван Москвин

Ее Юлия взвинчена страшными рассказами Дульчина о долговой яме, испуг и смятение вселились в ее любящее сердце, и моральная низость Дульчина уже не в состоянии ошеломить ее. С другой стороны, Юлия привыкла к легкомыслию Дульчина. Он, видимо, и раньше был не особенно разборчив в словах. От умной и чуткой Юлии это не могло укрыться. Возможно, она уже свыклась с бесцеремонной фривольностью своего возлюбленного. При этом надо помнить, что Юлия Павловна не аристократка, не Анна Каренина, не великосветская дама.

Тарасова не старается затушевать это «а впрочем...». Наоборот, она говорит: «Ты с ума сошел», с такой твердостью, жесткостью, которая заставляет даже Дульчина съежиться и в растерян­ности пролепетать: «Нет, я не то...» Но после этого ледяного «Ты с ума сошел» Тугина решает ехать к Прибыткову просить денег. И сколько муки слышится в словах Тарасовой: «Стыдно, ох, как стыдно». И тогда Дульчин произносит решающую фразу: «Это уже последняя жертва, клянусь тебе!»

Трудно Тарасовой—Тугиной решиться на «последнюю жертву». Она плачет, искренно страдает. Ибо это — именно то низкое, недостойное, что превращает ее любовь к Дульчину в нравственное страдание. И тихо до нас доходит: «А лгу ведь, может быть, и позволю...» Тарасова с горечью произносит эти слова. Но Дульчин, Дульчин, он здесь, он рядом с ней, он любит ее! И Тугина—Тарасова все забывает. Чего она только не сделает во имя любви! Только бы он любил ее, только бы был с нею.

Тарасова появляется в доме Прибыткова. Внешне она спокойна, но мы угадываем смятенность ее внутреннего состояния.

Еще сердце полно сладостного любовного ощущения, а тут надо сыграть сцену притворного кокетства. Как противно это нашей героине! Да к тому же она неопытна в любовных ухищрениях. Поэтому предстоящий разговор с Прибытковым для нее сплошное мучение. Разыгрывать сцену кокетства и обольщения кажется ей унизительным. В этом состоянии Тарасова входит к Прибыткову. Что будет — она не знает, но деньги надо достать!

Тугина—Тарасова предлагает немедленно продать свой дом. Умный старик все сразу понимает и негодует. Тарасова смущается еще больше. Но вот она «лихо» и неловко присаживается на кресло Прибыткова. И, кажется, сейчас она готова, зажмурив глаза, броситься в воду. Вместо этого на лице Тарасовой появляется растерянная улыбка. А затем начинается неумелая импровизация «обольщения». В голосе Юлии слышатся капризные нотки: «Вы отказываете! Да вы с ума сошли! Дайте мне денег, я вам приказываю». И что-то детское, беспомощное проскальзывает в этих словах. Неопытная ученица затвердила их, но в самый решительный момент чуть не забыла. И, вспомнивши, выпалила единым духом. Как ни серьезен был в эту минуту Фрол Федулыч, он невольно рассмеялся, но тут же заметил: «Плохо это у вас получается». Растерянность Юлии усиливается, и она уже совсем невпопад бросается в его объятия. И совсем жалко звучат ее слова: «Ну, милый мой!»

Театральные старожилы рассказывают, что Ермолова играла эту сцену иначе. Чувствовалось, что Юлия не только в первый раз в жизни прибегает к этому приему, но что вся душа ее содрогается.

У Тарасовой нет такой «драмы» обольщения. На есть другое — наивность, неопытность, неумелость, застенчивость. И этого вполне достаточно, чтобы мы почувствовали неиспорченность Юлии. Только необ­ходимость «последней жертвы» заставила ее разыграть этот жалкий фарс. Мы видим, как густая краска стыда заливает щеки простой, бесхитростной женщины. «Бог с вами», — говорит она, точно наконец-то может освободиться от трудной и подлой роли кокетки и обольстительницы.

Но деньги, деньги должны быть! А Прибытков упрямится. Чаша унижения еще не испита до дна. Прибытков сухо спрашивает: «Куда вы дели деньги, которые вам оставил муж?» И снова кровь приливает к лицу Юлии—Тарасовой. Фрол Федулыч делает вид, что не замечает этих переживаний Юлии. Он поучает ее уму-разуму, только не плеткой, а тонкой издевкой.

Голос Тарасовой звучит все тише и тише, она как бы сгибается под тяжестью слов Прибыткова и, не выдерживая испытания, падает, униженная, на колени перед богатым купцом. Падает без всякой красивой позы, по-простому, по-бабьи. Так она лежит перед Прибытковым, пока не получает его согласия. Это, действительно, «последняя жертва».

И, оставшись одна, Тугина—Тарасова медленно закрывает руками лицо. Юлии стыдно. И когда Фрол Федулыч вручает Юлии деньги, она уже искренно крепко целует «благодетеля». Это неожиданный поцелуй. Строгий старик замирает в восхищении — «Дорогого стоит этот поцелуй!»

Деньги отданы Дульчину. Деньги проиграны. Юлия предана. Наступает развязка. Последняя жертва оказалась напрасной. События убыстряются, принимая для Юлии явно драматический оборот. Дульчин сватается к Ирине. Лавр Мироныч готовит обручальный вечер. А Юлия, веря словам Дульчина, готовит подвенечное платье.

Приходит Дергачев с ложным известием об отъезде Дульчина. Шурша юбками, является вездесущая Глафира Фирсовна. Приезжает Лавр Мироныч и оставляет отсутствующей Юлии Павловне приглашение на обручение. Наконец, является Фрол Федулыч, и весь обман, предательство и низость Дульчина раскрываются перед Юлией.

В этом акте много подводных камней для роли. Здесь Юлия страдает, ужасается и произносит: деньги, деньги!

Многих актрис смущала эта пресловутая реплика. Фразу о деньгах они вычеркивали, считая, что она компрометирует Юлию Павловну. В самом деле, умная, нравственная женщина — и вдруг: «Хоть бы деньги-то мне возвратить, хоть бы деньги-то!»

А. К. Тарасова, верная своему реалистическому чувству, ничего в этой сцене не вымарывает, не затушевывает. Ее не шокируют эти слова. Ведь они так понятны и объяснимы, если по-настоящему, до конца заглянуть в душу Юлии в момент, когда во­круг все рушится, когда любовь ее затоптана, а счастье безвозвратно разбито. Теперь деньги для Юлии все. И не потому, что она скупа, расчетлива (правда, об этом она говорит Михевне). Деньги нужны Юлии, если она хочет просто существовать, жить. Юлия — дочь своей среды, и психология ее типична для этой среды. Все мысли, чувства, ощу­щения Юлии находятся за этой китайской стеной сословной ограниченности. И все ее радости, страдания, горести заключены в этом замкнутом кругу. А раз так, то для нее вполне естественны такие мысли: «Я, нужды нет, что женщина, я очень хорошо жизнь понимаю... А все-таки денег даром не брошу». И смущаться расчетливостью купеческой жены нет никакого основания. Не надо только принимать ее за то, чем она не является и не может быть. Повторяем, это не Анна Каренина, не тургеневская девушка. Это—купчиха!

Вернемся к первым сценам четвертого акта. По-деловому, обстоятельно и трезво раскрывает Тарасова мечты своей Юлии о том времени, когда она станет женой Дульчина. Но вдруг, разбирая в коробке старые подвенечные украшения, Тарасова находит иммортель — цветы с гроба покойного мужа. В суеверном недоумении она сразу заволновалась, забеспокоилась: откуда здесь эти цветы? Хорошее, лучезарное настроение исчезло. Тарасова тонко пе­редает это возникшее беспокойство. И тут снова мы вспоминаем рассказ Тугиной о встрече с неизвестной девушкой в церкви. Эти два момента роли тонко связываются актрисой одним настроением. Вначале было только смутное ощущение, теперь — более беспокойное, трепетное предчувствие беды. В тревоге уходит Тарасова—Юлия со сцены. Ее возвращение опять несет эту тревожность. Она все время в душе Юлии.

Теперь она не входит, а почти вбегает и быстро спрашивает Михевну: «Вадим Григорьевич еще не приезжал?» Здесь-то является Дергачев. Уже одно его появление обостряет смятенное состояние души Юлии, и, оттеняя это состояние, Тарасова забрасывает незадачливого вестника вопросами, в которых с каждым новым словом нарастает беспокойство, испуг:

— Он уехал в Петербург,

— Не может быть, вы лжете...

Сначала голос Тарасовой звучит четко и ясно, но затем он тускнеет, тембр становится глухим, интонации напряженными, ритм неровным. И в этих модуляциях голоса — все, что сейчас происходит в душе Юлии. Игру Тарасовой можно не смотреть, а только слушать, Образ и тогда будет жить в нашем сознании.

Голос Тарасовой прекрасно передает напевность русской речи. Его модуляции имеют широкий диапазон. Он одинаково выразителен и в низком, и в среднем регистре.

Правда, на высоких нотах у нее порой появляется излишнее форсирование звука. Но это бывает только в особо драматические моменты, когда эмоциональная стихия предельно захватывает актрису.

Но вернемся к спектаклю. Все сильнее растет в душе Юлии подозрение, ожидание чего-то страшного, непоправимого. Тарасова—Юлия плачет, предчувствуя грозный удар судьбы. Она ведет эту сцену с подъемом, ритмы ее игры непрестанно меняются. Мягкий шепот, тревожный возглас, затем пауза, замирание, потом в словах ее слышатся удивление, горечь, обида, испуг.

Но вот Дергачев оговорился, и Юлии многое становится понятно. В этот момент Тарасова повышает голос. Она останавливается и, несколько раскачиваясь, произносит: «Бессовестные, бессовестные!» В этих словах — обида, раздражение, тут же сменяемые гордостью и строгостью: как смеет! И снова нотки смятения, порыв отчаяния.

Но Юлия не видит еще приглашения на обручение Ирины и Дульчина, Только оставшись одна, она находит его.

Тарасова играет эту сцену без всякой аффектации . В ее широко раскрытых глазах запечатлен весь ужас случившегося. В душевной растерянности Юлии Тарасова все время подчеркивает цельность ее натуры. Как, например, Тарасова читает приглашение на обручение? Спокойно и ровно звучат слова: «Лавр Мироныч Прибытков покорнейше просит сделать ему честь...» Но вот Тарасова доходит до слов: «...с Вадимом Григорьевичем Дульчиным». Голос еще звучит спокойно. Но мы почти физически ощущаем, как холодеют ее уста. Руки замирают в беспомощном всплеске, дрожат плечи, голова как-то странно покачивается. Не слышно ни крика, ни причитаний. Страдания Юлии беспредельны.

С особенным благородством проводит Тарасова заключительную сцену. В ней Юлия Павловна несколько раз говорит о деньгах. В том, как говорит об этих деньгах Тарасова, нет ничего унизительного и пошлого. В этих словах мы чувствуем одно желание выбраться из ямы, в которую ее столкнул Дульчин. Ведь Юлии надо жить, поневоле ей приходится трезво смотреть в глаза судьбы-насмешницы.

Но силы напряжены до предела.

Актриса с необыкновенным прозрением раскрывает мучительный процесс расставания Юлии со своей любовью. Любовь гибнет. Так суждено! А сильная, здоровая, нерастраченная, только измученная натура Юлии выживает. Она еще найдет мужество для того, чтобы перенести и осознать бес­плодность своей «последней жертвы».

Пятый акт почти все актрисы, исполнявшие роль Тугиной, играли как новую вариацию темы «последней жертвы». А. К. Тарасова снимает такое звучание финального появления Юлии в квартире. Дульчина. Для нее соединение судьбы Юлии и Фрола Федулыча—естественный и разумный поступок.

В новых отношениях с Прибытковым для Юлии — покой и ясность. Пусть это компромисс, разрушение идеала, но все-таки это какой-то жизненный выход.

*****************************

Шарль Гуно Вальс из оперы "Фауст"


Copyright © 2007-2010 Elena_M All rights reserved