Алла Тарасова : Неугасимая Звезда

< Алла Тарасова: из книги >

Напишите мне


Залесский В. А.К. Тарасова. Из серии "Мастера советского театра". - М.: ВТО, 1949. - 131 с.

Алла Тарасова в роли Параши

По возвращении МХАТ из-за границы Тарасовой пришлось сыграть немало ролей. В сезоне 1925/26 года — Устинью в «Пугачевщине», Парашу в «Горячем сердце», Машеньку в «На всякого мудреца довольно простоты»; в 1926/27 го­ду — Елену Тальберг в «Днях Турбиных»; в 1927/28 году — Машу в «Бронепоезде 14-69», Васку в «Унтиловске», Елизавету Петровну в пьесе того же названия; в 1929/30 году — Сюзанну в «Безумном дне или женитьбе Фигаро», Дездемону в «Отелло»; в 1931/32 году — Макарову в «Страхе». Но только во время работы над ролью Негиной в сезоне 1932/33 года А. К. Тарасова впервые испытала настоящую радость творчества.

Почти все ранее игранные роли, за исключением Устиньи и Дездемоны, Тарасовой приходилось исполнять, входя в готовые спектакли, иногда с двух-трех репетиций. Эти вводы были мучительным испытанием таланта актрисы. Они требовали от нее огромного волевого напряжения, собранности, но не доставляли ей творческой радости. А. К. Тарасова с честью проходила через эти испытания. Роли, сыгранные ею в тот период, — блестящее доказательство ее таланта. Шедевром является ее Параша из «Горячего сердца». Тарасова любит играть Парашу, но эта любовь возникла не на первых спектаклях, а значительно позднее, когда актриса уже как бы на ходу, не на репетициях, а на глазах у публики проделала тот путь к образу, который был для нее закономерным и необходимым. Так было и с ее Еленой («Дни Турбиных»), Сюзанной («Безумный день или женитьба Фигаро») и рядом других ролей...

И вот, наконец, под руководством К. С. Станиславского она начала готовить роль Негиной. Эта роль имела для актрисы важное принципиальное значение. Впервые пришла и подлинная радость рождения образа.

Роль Негиной — одна из лучших женских ролей в русском репертуаре. Ее любила играть великая Ермолова, которая, по свидетельству Южина, «силою своего творчества сумела одновременно сохранить весь аромат и колорит и самого произведения, и того мира, в котором действуют создаваемые образы, и, наконец, колорит настроения и внутреннего подъема драматурга, часто отгадывая то, чего он недосказал» [А. И. Южин, Воспоминания].

В роли Негиной Тарасова поражала особой задушевностью тона, тонкой психологичностью. Весь облик Негиной был интимный, спокойный, но в то же время необыкновенно одухотворенный. Одухотворен­ность эта была особого свойства. Она не горела ярким светом, не сверкала яркими красками. Она как бы пробивалась сквозь обыденные слова, внутренне преодолевала окружающую пошлость, начиная от быта кулис и кончая домашней средой.

Уже в первом акте, в сцене объяснения с Дулебовым, раскрывается характер Негиной. Дулебов разыгрывает шутовскую сцену признания в любви: «Я люблю вас... Лелеять вас, баловать... это было бы для меня наслаждением... Это моя потребность: у меня много нежности в душе, мне нужно ласкать кого-нибудь, я без этого не могу. Ну, подойдите ко мне, мой птенчик!» Актриса, подобная Смельской, быстро «поняла» бы старого селадона, и вопрос о новой квартире был бы разрешен без всяких затруднений. Но для Негиной—Тарасовой, несмотря на то, что ее со всех сторон окружает подлость и житейская грязь, предложение князя звучит поще­чиной. Точно хлыстом ударила пошленькая фраза: «Ну, подойдите ко мне, мой птенчик!» Тарасова встает. В глазах ее недоумение. Она как будто все еще сидится понять настоящий смысл гнусного предложения. Но вот поняла, ощутила, и с ее уст срывается: «Вы с ума сошли!» Сколько неподдельной горечи, возмущения слышится в ее словах: «Вы еще молоды! Значит, молодых можно обижать сколько угодно и они должны молчать?» Внутренние переживания отражаются и в голосе актрисы, и во всей ее напряженной, выпрямившейся фигуре. Вы не чувствуете обычной игры и забываете о том, что Тарасова только изображает Негину. Вы ощущаете подлинную искренность чувства, вы слышите естественные интонации, перед вами самая неподдельная правда. И когда Негина — Тарасова заявляет «сиятельному» пошляку: «Да, ну хорошо! Ну — я кухарка, только я желаю быть честной», вам хочется аплодировать Тарасовой не только потому, что она отчитала Дулебова; вы в восторге от искреннего возмущения и гордости, которые звучат в ее последних словах: «я желаю быть честной!»

Но что, собственно, знала о большой жизни и подлинной морали Александра Николаевна Негина, воспитанная в мещанской среде провинциального актерства? Что могла ей дать мать — Домна Пантелеевна? Разумеется, не сословные понятия о чести, не разглагольствования пошляков, вроде Дулебова, о порядочности, не мещанские понятия о «границах допустимого» и о соблюдении «внешних приличий» владеют сознанием Негиной. В каждой героине Островского, будь то Лариса, Катерина, Кручинина, Негина, высоко развито чувство человеческого достоинства. Здесь Островский продолжает замечательные традиции русской литературы. Даже в падении, даже в унижении русская женщина никогда не теряет ощущения своего до­стоинства.

Кульминационным местом для раскрытия образа Негиной является третий акт — сцена чтения писем. Кончился спектакль. Утомленная Негина возвращается домой. В ее глазах усталость. Ее душа в смятении. Впереди неизвестность: как жить, как бороться за свое призвание, за свое дорогое, любимое дело. Почти с отчаянием Тарасова говорит: «Да, теперь труднее будет, без жалования-то. А куда поедешь, кого я знаю? Опять же гардероба у меня нет... Бросить разве сцену да выйти замуж: так Петр Егорович еще места не нашел. Кабы работать что-нибудь». Тяжелые ее размышления прерывает ворвавшийся Бакин, один из мерзких и пошлых ее обожателей.

И в новом столкновении с пошлостью Негина остается благородной и чистой...

Наконец, ушли трагик и его покровитель — «Карась»-Вася. Домна Пантелеевна находит в цветах записку. Негина читает ее про себя. Пауза, и Негина вся в тревоге, в смятении. В ее сознании проносится мысль: вот оно, вот оно страшное, неизбежное. Тарасова резко выходит из своего оцепенения. Она хватается за голову и вспоминает. Да, есть еще другая записка. Вот она. От Петра Егоровича. Петю она любит, любит чисто и бескорыстно, но чем может помочь ей Петя Мелузов, этот чест­ный, но непрактичный заклинатель «крокодилов». Недаром о нем не без ехидства замечает Бакин: «Вот охота людям терять свое красноречие, проповедывать Мигаеву о честности! Уж это очень наивно. Честность он давно считает предрассудком, и для него разницы между честным и бесчестным поступком не существует, пока его не побили. А вот плюхи две-три влетит, тогда он задумается: должно быть, мол, я какую-нибудь мерзость сделал, коли меня бьют...» Тарасова—Негина читает письмо Пети. В глазах ее слезы. Нежные чувства владеют ею. Ведь Петя духовно близок самой Негиной: оба они внутренне чисты и благородны. Но раздается скрипучий голос Домны Пантелеевны: «Читай вслух! Что еще за секреты от матери!»

И Тарасова читает вслух искреннее послание Петра Егоровича. Падают слова, падают слезы. Голос Тарасовой звучит страстно и в то же время как-то тепло:

«Да, милая Саша, искусство не вздор, я начинаю понимать это. Сегодня в игре твоей я нашел так много теплоты и искренности, что, просто тебе сказать, пришел в удивление. Я очень рад за тебя. Это редкие, дорогие качества души. После спектакля у тебя, вероятно, будет кто-нибудь; при твоих гостях я всегда чувствую что-то неприятное; не то смущение, не то досаду, и вообще мне как-то неловко. Все они смотрят на меня или враждебно, или с насмешкой, чего я, как ты сама знаешь, не заслуживаю. По всем этим соображениям я после театра к тебе не зайду; но если ты найдешь минуты две-три свободных, так выбеги в наш садик; я там подожду тебя; конечно, я мог бы зайти к тебе и завтра утром, но, извини, душа полна через край, сердце хочет перелиться...»

В эти слова Тарасова—Негина вкладывает столько нежности, трогательности, непосредственности, женской теплоты к любимому человеку, что, ка­жется, никакие силы не в состоянии погасить ее чувство к Мелузову, что все соблазны иной жизни — ничто в сравнении с тем, на что она способна пойти во имя своей любви, какие бы трудности ни сулила ей грядущая жизнь. Такая Негина, несомненно, любит Мелузова и как-то инстинктивно боится и стесняется Великатова. И любит она Мелузова трепетной, нежной любовью, в которой нет ни чувственности, ни мелочного расчета, ни жизненного опыта. Это — ее первая, незапятнанная, светлая любовь. Она рождается от молодости, от таланта, от благородства и нерастраченных чувств. Это любовь, в которой трепет и порыв соединяются с дружбой, привязанностью и благодарностью. Вся прелесть ее, по выражению Н. Добролюбова, «заключается в том, что воля другого существа гармонически сливается с его волей, без малейшего принуждения». И когда такая Негина в неудержимом порыве бежит на свидание с Мелузовым и говорит ему: «Все, все в твоей воле, вплоть до утра», — это не только благодарность, не только дань за бескорыстную дружбу, это действительно любовь!

Только ничего не понимая в образе, созданном Островским, можно заподозрить, что Негина ни­когда не любила Мелузова, что впервые она полюбила только Великатова. Нет, уход к Великатову — это сделка с совестью, жертва чистогану, компромисс, призрачное желание спасти свое право на талант.

В буржуазном обществе благородный, умный, честный и мужественный Мелузов слабее богатых Великатовых, сила которых настолько велика, что они даже позволяют себе «роскошь» тоже казаться благородными и честными. Но их «благородство» — от могущества и силы общественного положения, от власти денежного мешка, от высоты социальной лестницы, на которую они поставлены своим «миллионом».

После прочтения письма Мелузова наступает па­уза. Тарасова молчит, ее глаза, большие, светлые, вдумчивые, словно устремлены куда-то вдаль. Они как бы всматриваются в неизвестное завтра. Но постепенно глаза Тарасовой заволакиваются слезами, тускнеют. И снова, теперь уже вкрадчиво и просительно, скрипит голос Домны Пантелеевны: «Ну-ка, прочти другое-то!» Вздохнув, переведя дыхание, Тарасова начинает читать письмо от Великатова: «Я полюбил вас с первого раза. Видеть и слышать вас для меня невыразимое счастье».

Говорят, что у Ермоловой голос в этом месте на­чинал звучать по-иному. Он креп и ширился все больше и больше, и под конец, когда Великатов рисует Негиной блестящее артистическое будущее, глаза Ермоловой загорались блеском, вся ее стройная фигура словно вырастала. Природа актрисы брала верх и повелительно требовала для себя прав, свободы действий.

В этом месте Негина казалась актрисой вдохновенной, неудержимо устремленной к своей заветной цели.

У Тарасовой нет такого резкого контраста. Кажется, что слова Великатова она познает не сердцем, а умом. Сердце где-то там, в глубине, протестует, страдает, ужасается. Сердце и рассудок вступают в поединок. Рассудок сильнее, жестче, безжалостнее. У него и союзница в лице Домны Пантелеевны. Он подчиняет себе и воображение Негиной, он рисует перед ней перспективу торжества ее артистического таланта.

Эта напряженная борьба, полная внутреннего драматизма, отражается в глазах Тарасовой, в дрогнувшем ее голосе, в какой-то беспомощности жестов, во всей ее напряженной фигуре. «Ты помнишь, что он-то говорил, он, мой милый, мой Петя», — шепчут ее губы. И этот шепот, как электрический ток, несет­ся в зрительный зал и наполняет его тревогой и жалостью. Решается что-то важное. Решается судьба Негиной. Мы предчувствуем это решение. Мы понимаем ее драму. Мы уже знаем, что любовь к Мелузову обречена.

Алла Тарасова в роли Негиной

Негина не полюбила Великатова. Но жить дальше так невозможно. Надо или бросить сцену, или обречь себя на вечное прозябание в обществе Дулебовых, Бакиных, Мигаевых, Смельских. И после короткой, но тяжелой внутренней борьбы Негина решается пойти к Великатову. Богатый и независимый барин, полюбивший простую актрису, может создать благоприятные условия для творчества Негиной. Мог бы... но, избрав Великатова, Негина поступилась своей совестью.

В то же время мы видим в Негиной душевную красоту русской женщины, которая, по выражению Южина, писавшего об игре Ермоловой, «властно и гордо впервые отдает себя любимому человеку, простому и бедному учителю». Мы любим Негину не только за отсутствие в ней мещанской расчетливости, мнимой добродетельности. Нет! В том, как она идет к Мелузову на последнее свидание, сказывается сила человека, не стесненного мещанским лицемерием.

Именно это свойство Тарасова прекрасно раскрывает в своей героине. Смотря ее игру, мы совершенно не ощущаем того, как был сотворен образ. Нам просто неприметен аналитический путь актрисы к образу. Все это, если и было (а очевидно, не могло не быть), осталось там, на репетициях. Но здесь, на сцене, царит естественность и непосредственность и придает особую жиз­ненную достоверность созданному Тарасовой образу.

Счастье Негиной — в театре. Несчастье ее в том, что этот театр — публичное торжище для Дулебовых, Бакиных, Мигаевых. В ответ на слова Мелузова: «Разве талант и разврат нераздельны», Негина говорит: «Да нет, не разврат! Ах, какой ты! Ничего ты не понимаешь... и не хочешь меня понять. Ведь я актриса, а ведь, по-твоему, нужно быть мне героиней какой-то. Да разве всякая женщина может быть героиней? Я актриса... Если б я вышла за тебя замуж, я бы скоро бросила тебя и ушла на сцену хотя за маленькое жалование, да только на сцене быть. Разве я могу без театра жить?» Этим словам можно верить! Жизнь Негиной — в театре и для театра. И жертву Негина приносит во имя этого дорогого и святого для нее дела.

Снова открывается занавес... Четвертый акт. Среди вокзальной сутолоки появляется Негина— Тарасова. Скромная блузка, через плечо старинный ридикюль, на голове скромная шляпа. Глаза Тарасовой опущены, ее губы умоляюще шепчут: «Ни слова, ради бога, ни слова». В этом акте у Тарасовой два острых момента: сцена с Нароковым и заключительная сцена с Мелузовым. Возбужденный вином и близостью разлуки с дорогой ему Негиной, Нароков растроганно читает стихи своей любимице: «Судьбой всевластной нещадно гоним, он счастлив, несчастный, лишь счастьем твоим». Глаза Тарасовой светятся теплотой. Эта теплота выразительней всяких слов и объятий, она глубоко человечна и благородна. И сколько ласкового участия и товарищеской призна­тельности слышится в словах Тарасовой: «Мартын Прокофьевич! Мартын Прокофьевич!»

Свисток кондуктора прерывает свидание. Последние слова, самые трудные, самые мучительные. Негина не умеет лгать. И Негина—Тарасова мужественно произносит: «Ну, Петр, прощай! Судьба моя решена. Я не твоя, мой милый! Нельзя, Петя!» Слова Мелузова жестоки и суровы. Но Тарасова—Негина полна нежности и признательности к Пете за все то хорошее, что он для нее сделал. Негина уходит от Пети, но уходит не как враг, а скорее как сестра, как близкий человек. Играя эту сцену, Тарасова заражает зрителя теми чувствами, которые владеют ее героиней. И степень этой заразительности такова, что хочется самому плакать, когда плачет актриса, что улыбаешься, когда улыбается Негина.

Такова была эта роль. В ней актриса впервые за многие годы почувствовала радость творчества. И вместе с тем роль Негиной открыла перед Тарасовой новые горизонты. Она показала, что подлинное призвание актрисы — роли глубоко драматического характера. Вскоре ей пришлось сыграть такую роль, но не в театре, а в кино.

*****************************

Иоганн Штраус-мл., Йозеф Штраус Полька-пиццикато


Copyright © 2007-2010 Elena_M All rights reserved